Неточные совпадения
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не
услышишь ни одного порядочного русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует
птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
В лесу те же деревья, но в шуме их явился особенный смысл: между ними и ею водворилось живое согласие.
Птицы не просто трещат и щебечут, а все что-то говорят между собой; и все говорит вокруг, все отвечает ее настроению; цветок распускается, и она
слышит будто его дыхание.
Молодой хозяин сначала стал следовать за мною со всевозможным вниманием и прилежностию; но как по счетам оказалось, что в последние два года число крестьян умножилось, число же дворовых
птиц и домашнего скота нарочито уменьшилось, то Иван Петрович довольствовался сим первым сведением и далее меня не слушал, и в ту самую минуту, как я своими разысканиями и строгими допросами плута старосту в крайнее замешательство привел и к совершенному безмолвию принудил, с великою моею досадою
услышал я Ивана Петровича крепко храпящего на своем стуле.
Писатель был страстным охотником и любил восхищаться природой. Жмурясь, улыбаясь, подчеркивая слова множеством мелких жестов, он рассказывал о целомудренных березках, о задумчивой тишине лесных оврагов, о скромных цветах полей и звонком пении
птиц, рассказывал так, как будто он первый увидал и
услышал все это. Двигая в воздухе ладонями, как рыба плавниками, он умилялся...
Встречу непонятно, неестественно ползла, расширяясь, темная яма, наполненная взволнованной водой, он
слышал холодный плеск воды и видел две очень красные руки; растопыривая пальцы, эти руки хватались за лед на краю, лед обламывался и хрустел. Руки мелькали, точно ощипанные крылья странной
птицы, между ними подпрыгивала гладкая и блестящая голова с огромными глазами на окровавленном лице; подпрыгивала, исчезала, и снова над водою трепетали маленькие, красные руки. Клим
слышал хриплый вой...
— А, вот каким голосом запел, немец проклятый! Теперь я знаю, что делать. Вези меня сей же час на себе,
слышишь, неси, как
птица!
— Дам я вам переполоху! Что вы? не хотите слушаться? Вы, верно, держите их руку! Вы бунтовщики? Что это?.. Да, что это?.. Вы заводите разбои!.. Вы… Я донесу комиссару! Сей же час!
слышите, сей же час. Бегите, летите
птицею! Чтоб я вас… Чтоб вы мне…
Они рассказывали о своей скучной жизни, и
слышать это мне было очень печально; говорили о том, как живут наловленные мною
птицы, о многом детском, но никогда ни слова не было сказано ими о мачехе и отце, — по крайней мере я этого не помню. Чаще же они просто предлагали мне рассказать сказку; я добросовестно повторял бабушкины истории, а если забывал что-нибудь, то просил их подождать, бежал к бабушке и спрашивал ее о забытом. Это всегда было приятно ей.
Дали мы круг версты в три, обошли болото. Я уже отставать стал — лыжи сворачиваются, ноги путаются. Остановился вдруг впереди меня Демьян и машет рукой. Я подошел. Демьян пригнулся, шепчет и показывает: «Видишь, сорока над ломом щекочет;
птица издалече его дух
слышит. Это он».
«Папа, папа… я никому не сделала зла!» —
слышал старик последний крик дочери, которая билась у его ног, как смертельно раненная
птица.
— Ну, братцы, кажется, наше дело скоро совсем выгорит! Сам сейчас
слышал, как мать приказание насчет
птицы отдавала, которую на племя оставить, которую бить. А уж если
птицу велят бить, значит, конец и делу венец. На все лето полотков хватит — с голоду не помрем.
А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и
слышишь, как
птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: «Сплю! сплю! сплю!», а другая хохочет или заливается истерическим плачем — это сова.
И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в голубом небе, в лунном свете, в полете ночной
птицы, во всем, что видишь и
слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной
птицей.
— Не корыстная
птица, — заметил Павел Матвеич, — я
слышал, мышами питается.
Она
слышала конский топот и не смела оглянуться, как
птица, которую в траве накрыла охотничья собака.
— Да, малиновка такая… Зато большие
птицы никогда не поют так хорошо, как маленькие. Малиновка старается, чтобы всем было приятно ее слушать. А аист — серьезная
птица, стоит себе на одной ноге в гнезде, озирается кругом, точно сердитый хозяин на работников, и громко ворчит, не заботясь о том, что голос у него хриплый и его могут
слышать посторонние.
Закончил он о Ставрогине, тоже спеша и без спросу, видимо нарочным намеком, что тот чуть ли не чрезвычайно важная
птица, но что в этом какой-то секрет; что проживал он у нас, так сказать, incognito, что он с поручениями и что очень возможно, что и опять пожалует к нам из Петербурга (Лямшин уверен был, что Ставрогин в Петербурге), но только уже совершенно в другом виде и в другой обстановке и в свите таких лиц, о которых, может быть, скоро и у нас
услышат, и что всё это он
слышал от Петра Степановича, «тайного врага Николая Всеволодовича».
До Рождества только четыре месяца. К Рождеству вы свободны как
птица, в кармане у вас виза и не сто пятьдесят червонцев, а втрое, вчетверо больше, я не буду контролировать вас, и никто… никогда.
Слышите, никто не узнает, как Алла работала манекенщицей… Весной вы увидите Большие бульвары. На небе над Парижем весною сиреневый отсвет, точь-в-точь такой. (Выбрасывает из шкафа сиреневую материю.)
И много я в ту пору от него слов великих
услышал, и много дивился его житию, что он, как
птица небесная, беззаботен живет и об одном только господе и спасе радуется.
Не видит Федосьюшка жила человеческого, не
слышит человечьего голосу; кругом шумят леса неисходные, приутихли на древах
птицы воздуственные, приумеркли в небесах звезды ясные; собираются в них тучи грозные, тучи грозные собираются, огнем-полымем рассекаются…
Они
слышат пискотню молодых и покрякиванье маток,
слышат шелест камыша, даже видят, как колеблются его верхушки от множества пробирающихся в тростнике утят, а нельзя поживиться добычей: «глаз видит, да зуб неймет!» Хищные
птицы не бросаются за добычей в высокую траву или кусты: вероятно, по инстинкту, боясь наткнуться на что-нибудь жесткое и острое или опасаясь помять правильные перья.
Очевидно, что во время стрельбы собака не нужна, но поутру необходимо употреблять ее для отыскания убитых и подбитых дупелей, которые иногда имеют еще силы отойти довольно далеко. В заключение скажу, что мне показалось как-то совестно убивать
птицу пьяную, безумную, вследствие непреложного закона природы,
птицу, которая в это время не видит огня и не
слышит ружейного выстрела!
Во-первых,
птица вообще мало боится шума и стука, если не видит предмета, его производящего, во-вторых, токующий тетерев, особенно глухой, о чем я буду говорить ниже, не только ничего не
слышит, но и не видит.
Где-то сзади я
слышал пронзительный писк
птиц над Стеной. А впереди, в закатном солнце — из малинового кристаллизованного огня — шары куполов, огромные пылающие кубы-дома, застывшей молнией в небе — шпиц аккумуляторной башни. И все это — всю эту безукоризненную, геометрическую красоту — я должен буду сам, своими руками… Неужели — никакого выхода, никакого пути?
И опять: я понимаю этот уголь… или не то: чувствую его — так же, как, не
слыша, чувствую каждое слово (она говорит сверху, с камня) — и чувствую, что все дышат вместе — и всем вместе куда-то лететь, как тогда
птицы над Стеной…
I молчала, и ее глаза уже — мимо меня, сквозь меня, далекие. Я вдруг
услышал, как ветер хлопает о стекло огромными крыльями (разумеется, это было и все время, но
услышал я только сейчас), и почему-то вспомнились пронзительные
птицы над вершиной Зеленой Стены.
Чем выше солнце, тем больше
птиц и веселее их щебет. Весь овраг наполняется музыкой, ее основной тон — непрерывный шелест кустарника под ветром; задорные голоса
птиц не могут заглушить этот тихий, сладко-грустный шум, — я
слышу в нем прощальную песнь лета, он нашептывает мне какие-то особенные слова, они сами собою складываются в песню. А в то же время память, помимо воли моей, восстановляет картины прожитого.
Между сплетень
Такую речь сболтнула птица-баба, —
Что плавая в заливе Ленкоранском,
В Гилянских ли озерах, уж не помню,
У пьяного оборвыша факира
И солнышка горячий разговор
Услышала о том, что будто Солнце
Сбирается сгубить Снегурку; только
И ждет того, чтоб заронить ей в сердце
Лучом своим огонь любви; тогда
Спасенья нет Снегурочке, Ярило
Сожжет ее, испепелит, растопит.
Индюк даже немного рассердился и прибавил таким тоном, чтобы
слышали другие
птицы...
— Кто же этого не видит? У него на лице написано: глупый гусак, и больше ничего. Да… Но Гусак еще ничего, — разве можно сердиться на глупую
птицу? А вот Петух, простой самый петух… Что он кричал про меня третьего дня? И еще как кричал — все соседи
слышали. Он, кажется, назвал меня даже очень глупым… Что-то в этом роде вообще.
Однажды летом трубочист кончил свою работу и пошел к речке смыть с себя сажу. Идет да посвистывает, а тут
слышит — страшный шум. Что такое случилось? А над рекой
птицы так и вьются: и утки, и гуси, и ласточки, и бекасы, и вороны, и голуби. Все шумят, орут, хохочут — ничего не разберешь.
Недалеко от берега на большом плоском камне сидело несколько гагар.
Птицы собрались на ночлег, но,
услышав людские голоса, повернули головы в нашу сторону. Теперь они плохо видели и потому еще более насторожились. Наконец, одна гагара не выдержала. Тяжело взмахнув крыльями, она поднялась в воздух. Тотчас вслед за нею снялись все остальные
птицы и низко над водой полетели к тому мысу, который остался у нас позади.
То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи
слышат радость в смелом крике
птицы.
Стучали над головой Антипы топоры, трещали доски, падая на землю, гулкое эхо ударов понеслось по лесу, заметались вокруг кельи
птицы, встревоженные шумом, задрожала листва на деревьях. Старец молился, как бы не видя и не
слыша ничего… Начали раскатывать венцы кельи, а хозяин её всё стоял неподвижно на коленях. И лишь когда откатили в сторону последние брёвна и сам исправник, подойдя к старцу, взял его за волосы, Антипа, вскинув очи в небо, тихо сказал богу...
Семен Матвеич заставил меня сесть. В полутьме я не могла разглядеть его лица, я же отворачивалась от него, но я
слышала, что он тяжело дышал и скрипел зубами. Не страх чувствовала я и не отчаяние, а какое-то бессмысленное удивление… Пойманная
птица, должно быть, так замирает в когтях коршуна… да и рука Семена Матвеича, который все так же крепко держал меня, стискивала меня, как лапа…
Для других неприятен крик этой
птицы, но я, в каких странах ни
слышал ее голос, всегда чувствовал в груди сладостное томление, задумывался о родине, о райских, невозвратных днях детства и слезами кропил эти воспоминания.
Из его отдельных фраз я понял, что
птицы спят очень чутко, всегда
слышат приближение чорта и поднимают крик.
—
Слышал ли, дворецкий, чем величала меня заморская
птица? — спросил великий князь, прояснив свое нахмуренное чело.
Подобно белой
птице с черными крыльями, я лечу, почти не касаясь пола, по кругу и не узнаю наших гостей, кажется, зачарованных моей пляской… Легкий одобрительный шепот, как шелест ветра в чинаровой роще, перелетает из конца в конец зала… Старики отошли от карточных столов и присоединились к зрителям. Отец пробрался вперед, любуясь мною, он восхищен, горд, я
слышу его ободряющий голос...
Крик этой таинственной
птицы слышали каждую весну, но не знали, какая она и где живет.
Когда в человеке нет того, что выше и сильнее всех внешних влияний, то, право, достаточно для него хорошего насморка, чтобы потерять равновесие и начать видеть в каждой
птице сову, в каждом звуке
слышать собачий вой.
«Пойми меня, Саша! Пойми меня, Саша!» И все ходила и сама не
слышала себя, серая в темноте, бесшумная, плененная, — как насмерть испуганная ночная
птица.
Говорит он так громко, словно не один я, — но и горы, и леса, и всё живое, бодрствующее в ночи, должно
слышать его; говорит и трепещет, как
птица, готовая улететь, а мне кажется, что всё это — сон, и сон этот унижает меня.
— Кроме
птиц — все толкутся на одном месте. Идет человек, наклоня голову, смотрит в землю, думает о чем-то… Волки зимой воют — тоже и холодно и голодно им! И, поди-ка, всякому страшно — всё только одни волки вокруг него! Когда они воют, я словно пьяный делаюсь — терпенья нет
слышать!
Соберитесь все вы, сколько вас есть, в одно место и ройте землю, и как докопаетесь до воды, тогда и напьетесь… на всю вашу братию пока что хватит…» Как
услышали эти слова
птицы, зараз слетелись в одно место… в лес, скажем, чи в долинку… и давай копать лапками землю.
—
Птица небесная
услышит, на крыльях перенесет. Нельзя Баве нарушить заповедь…
— Тот, кто разрушил ад, — сказал Вельзевул, — учил людей жить, как
птицы небесные, и повелевал давать просящему и хотящему взять рубашку отдавать кафтан, и сказал, что для того, чтобы спастись, надо раздать именье. Как же вы вовлекаете в грабеж людей, которые
слышали это?
Я же
слышал, что вы такой славный мех подцепили, что в нем есть не только звери, но и
птицы и черт знает что такое».
Стекло морей разбито ветром!
В твоей душе расплеснулось море!
Слышишь крик зловещих
птиц?
Слышишь плеск свинцовых волн?
Заалел восток; сперва на дальнем горизонте слегка на облака огнем брызнуло, потом пуще и пуще, и вдруг — пламя! Роса на траве загорелась; проснулись
птицы денные, поползли муравьи, черви, козявки; дымком откуда-то потянуло; во ржи и в овсах словно шепот пошел, слышнее, слышнее… А косой ничего не видит, не
слышит, только одно твердит: «Погубил я друга своего, погубил!»